Поиск по сайту
Авторизация
Логин:
Пароль:
Регистрация
Забыли свой пароль?
Подписка на рассылку

Сетевое партнерство
РИЖАР: журнал рецензий
Помпоний Мела. Хорография / Под общей редакцией А. В. Подосинова. М.: Русский фонд содействия образованию и науке, 2017. – 512 c.

Марей А.В. Авторитет, или Подчинение без насилия. - СПб.: Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2017. — 148 с.

Мироненко С.В. Александр I и декабристы: Россия в первой половине XIX века. Выбор пути. - М.: Кучково поле, 2016. - 400 с.


Брак и сервис, сыр и черви… советская повседневность и все, все, все… (Рец. на кн.: Орлов И.Б. Советская повседневность: исторический и социологический аспекты становления. — М.: Изд. дом Гос. ун-та — Высшей школы экономики, 2010. — 317 с. — 1000 экз.)

Добавить рецензию | Мои рецензии

 
1941 год XX век Александр I Англия античность антропология археология Британия варяги Великая Отечественная война Великая отечественная война Великобритания Византия Витгенштейн Возрождение Восточная Европа Вторая мировая война геральдика Германия гражданская война Декабристы документы Древняя Греция Древняя Русь Европа жития святых Западная Европа идеология имагология Испания историография историописание исторический источник историческое знание историческое познание история история Европы история исторического знания история культуры история России История России история России второй половины XVII в. история России первой четверти XVIII в. история США история университетов история Франции Италия Китай книги колониализм колониальная политика Латинская Америка международные отношения микроистория ММКФ Москва национализм Ницше НКВД новая история Новое время новое время обзор Первая мировая война Петр I позднее Средневековье политическая история Польша Прибалтика Пьер Бурдье революция религиозные войны репрессии рецензия Рим Российская империя Россия Россия XVIII в. Санкт-Петербург Северная война советская историография социальная история Средневековая Русь средневековый город Средние века средние века СССР Сталин сталинская политика США Тихоокеанская война Украина фальсификация истории философия франковедение Франция Французская революция XVIII века Французский ежегодник холодная война христианство

Брак и сервис, сыр и черви… советская повседневность и все, все, все… (Рец. на кн.: Орлов И.Б. Советская повседневность: исторический и социологический аспекты становления. — М.: Изд. дом Гос. ун-та — Высшей школы экономики, 2010. — 317 с. — 1000 экз.)

Наконец-то появилась монография отечественного автора, написанная сейчас, про советскую повседневность, книга, где главы носят такие «вкусные» названия: «Слуховая культура в России», «Коммунальная квартира», «Рабочая и студен­ческая семья», «Отдых и досуг», «"Нормированный сервис" в советской повсе­дневности», «Алкогольная политика и "пьяная культура"»! Эти слова звучат как музыка для специалиста по советской культуре, измученного «эпохой "Большого террора"», «потреблением при развитом социализме» и «культурной ролью ин­теллигенции». Они обещают то самое удовольствие от текста, которого мы так жаждем, а получаем только изредка, как правило, в виде статей в редких концеп­туальных сборниках[1]. А тут целая книга! И начинается она, как и положено мо­нографии, — с введения и трех теоретических глав: «Повседневность как объект научного исследования», «История повседневности как научное направление», «Источники и методы изучения истории повседневности», «Советская повсе­дневность: историография проблемы».
Однако легкое недоумение дает о себе знать уже с первых страниц введения. Ведь вроде как верно начато: «Повседневность кажется ясной не потому, что отрефлексирована, а потому, что ускользает от рефлексии (здесь и далее в цита­тах — курсив мой. — Т.Д.)» (с. 4). Еще чуть-чуть — и речь пойдет об «ускользающей повседневности», о сложности ее «схватывания» и поисках языка описания. Но автор сразу как бы забывает о сказанном — и уже через предложение говорит о том, что повседневность «выступает объектом исследования для целого ряда гу­манитарных дисциплин» (там же), об отсутствии согласия в трактовке самого термина, а далее перечисляет эти гуманитарные дисциплины (социология, со­циология повседневности, историческая антропология, микроистория, юриспру­денция (?), этнография, политология) и используемые в них определения повсе­дневности. Далее следуют фамилии авторов (философов, социологов, историков), в разное время разрабатывавших концепции «повседневности», — Э. Гуссерль, А. Шюц, Г. Зиммель, Г. Маркузе, П. Бергер / Т. Лукман, Г. Гарфинкель, П. Бурдьё, М. Фуко, Н. Элиас, М. де Серто... Ряды фамилий будут не раз появляться и в последующих главах. В некоторых случаях такого рода перечисления будут со­провождаться кратким пересказом концепций названных авторов, при этом не­ясными остаются не только сами концепции, но и цели этого пересказа. Да, все эти имена репрезентативны, все эти люди проблематизировали повседневность, но по какому принципу — кроме классификаторского — они отобраны? И какие концепции предпочитает автор монографии? Невыявленность его теоретических предпочтений делает обращение к трудам классиков лишь способом научной ле­гитимации по принципу «и об этом писали авторитетные люди», в то время как написанное представляет собой «объективный» текст, не несущий в себе следов своего производства. Следствием этого является отсутствие в главах исследова­тельского сюжета, проблематизации заявленной темы и необходимого отбора как аналитических средств, так и материала для исследований.
Соответственно, при всех претензиях на междисциплинарность, подход к из­учению советской повседневности, представленный в книге И.Б. Орлова, остается вполне традиционным и дисциплинарно ограниченным. Несмотря на рассужде­ния автора об «устной истории», «микроистории» и прочих историко-культурных изысках, сам он пишет по преимуществу довольно традиционную историю, осно­вываясь, в основном, на официальных письменных источниках (опубликованных или архивных) — партийных документах, статистических отчетах и т.п., практи­чески не используя газеты, журналы, а также кинофильмы и другие визуальные источники[2]. По этой причине упоминаемый И.Б. Орловым (а он упоминает прак­тически обо всех исследовательских тенденциях) столь модный сейчас метод ана­лиза дискурса (с. 15) в монографии не используется вовсе, а анализ визуальных источников применяется лишь один раз — в главе о художнике и книге в лагере.
Кроме того, трудно не заметить, что автор явно тяготеет к западным школам и тенденциям в изучении повседневности и, как представляется, несколько недооценивает это направление в советской истории и историографии. Так, мне ви­дятся необоснованными упреки советской исторической науке за недостаточный интерес (!) к повседневности (с. 38—39). Ведь блестящие советские историки, упомянутые И.Б. Орловым, работали с повседневностью, но вынуждены были изобретать для ее именования эвфемизмы — «литературный быт», «народная культура», «культура безмолвствующего большинства» и др. И не объясняется, как непросто было этим новаторам в ситуации господства документальной марк­систски ориентированной истории, работающей с великими именами и собы­тиями, вводить в научный обиход новые исследовательские парадигмы, кстати, далеко не всегда заимствованные на Западе!
Но основная проблема, как мне видится, связана с тем, что автор не определился: о ка­кой повседневности он говорит? Ведь каждое исследовательское направление конструирует (или описывает) свою повседневность. И как не существует единой для всех повседневности, так не существует и повседневности как чего- то предсуществующего анализу. Реификация повседневности присутствует уже в самом на­звании книги И.Б. Орлова: «Советская повсе­дневность: исторический и социологический аспекты становления». Повседневность ви­дится автору неким объектом, пребывающим в становлении, в силу этого задача историков и социологов — описать этот объект, меняю­щийся во времени. Так, для книги весьма ха­рактерна следующая фраза: «Суть его (нового подхода. — Т.Д.) сводится к изменению направ­ленности исследований, в центре которых ока­зывается не советская повседневность как некий исторический феномен (sic! — Т.Д.), а ее влияние на жизнь человека» (там же). То есть повседневность из ранее упомянутых «конструкта» (Бергер/Лукман) или «мира человеческой непосред­ственности» (Шюц) превращается у автора в некий «феномен», наделенный опре­деленными характеристиками. Но ведь нет такой «объективной реальности» — повседневность! Она не предмет, не явление — она конструкт, или, в другой тра­диции, — «особый тип опыта». Она каждый раз «собирается» (описывается) за­ново, «здесь» и «сейчас», когда мы беремся говорить о ней. Поэтому вызывает неловкость, когда автор пишет о «действительной жизни» (!) (с. 22), а не о ее ис­торической (социальной) реконструкции, когда он верит в наличие «объективной реальности», стоящей за текстами, и в то, что до нее (единственно правдивой!) можно докопаться!
Вслед за методологическими главами следуют еще две откровенно неудачные главы. Так, глава 4-я, о «слуховой культуре» (которая, на самом деле, оказалась слуховой, т.е. речь идет о таком культурном источнике, как слухи, а не об истории того, как «слушали» и что «слышали» в России), начинается с подробнейшего об­зора такого направления современной исторической науки, как «устная история». На 17 станицах из 20 автор описывает значимость устных источников для миро­вой истории (от мифов и фольклора — до аудиозаписи воспоминаний и интер­вью), дает обзоры по странам и континентам традиции изучения устной истории (от трудов Геродота и Фукидида — до работы клуба устной истории Московского историко-архивного института в 1980-е гг. и Центра устной истории Европей­ского университета в Санкт-Петербурге в наши дни). Непосредственно о слухах сказано на последних трех (!) страницах. Основная мысль этого фрагмента (со ссылками на ряд известных и неизвестных историков, упоминающих слухи в своих исследованиях) — и слухи могут быть важным историческим (устным) ис­точником, отражающим и формирующим общественные настроения. Самой же неудачной, на мой взгляд, является глава 5-я: «Советская повседневность в лите­ратуре и искусстве». В основе рассуждений автора — вульгарно-социологическое понимание литературы как фиксатора социальной и исторической реальности, поставляющего исторической науке факты, «подпорченные» вымыслом. Для текста характерны следующие пассажи: «Значение художественного текста за­ключается в том, что он насыщен интересными и важными подробностями, ти­пичными для той или иной эпохи» (с. 72). Или: «.не следует отождествлять историческую науку и литературу. Историк говорит об истинном положении дел, писатель — о правдоподобном... историк следует естественному ходу событий, ху­дожник — искусственному» (там же).
Но, начиная с главы 6-й, авторский подход к изложению материала претер­певает изменения, что весьма благотворно сказывается на качестве исследова­тельского текста. Прежде всего, автор старается «идти за материалом», а не иллюстрировать им некие концепции. В ряде случаев И.Б. Орлов начинает изло­жение с разговора о том или ином направлении в исторической науке, но эти экс­курсы уже имеют непосредственное отношение к работе с источниками. Так, глава о художнике и книге в лагере начинается с изложения принципов микро­истории (К. Гинзбург, Дж. Леви и др.); сама же глава представляет собой доста­точно успешную попытку написания этой самой микроистории с ее интересом не только к «обычным людям», но и к «частным случаям», «казусам», через которые, как через увеличительное зеркало, просвечивает «большая история» (здесь это история создания в лагере рукописной иллюстрированной «Орлеанской дев­ственницы» Вольтера). Говоря о голоде в Поволжье 20-х гг., автор использует по­нятие «норм и аномалий», введенное ранее в исторический обиход известной книгой Н. Лебиной[3]: он работает с понятием «нормальное исключение» (с. 91) и делает достаточно успешные и подкрепленные примерами попытки «выявить тонкий механизм настройки бытовых практик выживания» (с. 92). С обзора про­блем такого исследовательского направления, как семейная история (Ф. Арьес, Ю. Бессмертный и др.), начинается глава 9-я: автор дает интересную, но, к со­жалению, носящую фрагментарный характер (поскольку затрагиваемых проб­лем великое множество!) попытку реконструкции «семейного рабочего быта» 1920-х гг. (с. 140): отношения к браку и любви, форм досуга (в том числе и ин­тимных услуг), жилищной проблемы, питания, зарплаты, образования и функ­ционирования студенческой среды.
А наиболее удачными мне представляются последние главы книги, в которых автор достаточно свободен как в плане дисциплинарности, так и в отношении описания исследовательских традиций. И.Б. Орлов выбирает компактные, но обладающие большим исследовательским потенциалом проблемные области (ту­ризм, сервис, карточная система, пьянство[4]) и для их разработки вводит разно­образные, часто неиспользовавшиеся и/или недооцененные источники. Вообще, круг источников, задействованных в последних пяти главах, более разнообразен и нестандартен. Так, в главе 10-й об отдыхе в СССР, наряду с партийными доку­ментами (декретами, постановлениями и пр.), автор цитирует материалы архива РГАСПИ, связанные со становлением курортного и туристического дела в нашей стране 1930-х гг., в том числе и рассекреченные: расценки на обслуживание ин­туристов, система питания и проживания, дороговизна курортного отдыха для рабоче-крестьянского населения, документальные свидетельства невероятной «заорганизованности» «пролетарского туризма» (от призыва к сбору информа­ции на полях — до реальной помощи в решении проблем). В главе 12-й, о карточ­ной системе 1940-х гг., И.Б. Орлов вводит в научный обиход интересную информацию о теневом перераспределении продуктов и товаров и борьбе с этими тенденциями. А в самой эффектной и содержательной главе 13-й, об алкогольной политике и «пьяной культуре» 1920-х гг., автор активно задействует, например, краеведческие документы из ГАРФ, фиксирующие ситуации и объем потребле­ния спиртного, а также сведения из дневников М. Пришвина и К. Чуковского. Последний, в частности, приводит случай с распитием банок с заспиртованными земноводными на биологической станции под Петроградом (с. 244). Таких при­меров немного, но они делают более наглядными сведения из документов и таб­лиц. Они выстраивают ту «историю снизу», то «человеческое измерение», о котором программно заявляют история и социология «с человеческим лицом»! Очень жаль, что многочисленные художественные фильмы лишь приводятся в качестве примеров, называются, но практически никак не интерпретируются, а ведь в них весьма неординарно решаются проблемы курортного отдыха, «нена­вязчивого» сервиса, теневой экономики, бытового пьянства. Недостаточно ис­пользована и газетно-журнальная периодика, в том числе и региональная, являющаяся кладезем информации о советской повседневности.
Таким образом, в своей книге И.Б. Орлов собрал материалы и документы, за­частую редкие и интересные (например, первичных парторганизаций или пред­приятий), и частично разметил поле для создания истории советской повсед­невности. Однако в большинстве случаев рассуждения автора не выходят за пределы этой подготовительной работы. Ведь в рамках истории повседневности любые источники должны быть осмыслены в антропологической перспективе. Иначе чем это будет отличаться от работ социальных историков, исследователей социальной политики, демографов и т.д.? Между тем автор, как правило, лишь перечисляет документы, факты, статистические данные, но не дает им социо­культурной интерпретации, либо она носит официальный или общеизвестный характер. И.Б. Орлов предпочитает ссылаться на «проверенные» письменные ис­точники (преимущественно партийные постановления), но практически не ра­ботает с визуальными, устными материалами, с казусами и отклонениями и почти не приводит (о счастливых исключениях см. выше!) необычных / странных / па­радоксальных примеров, за которые мы ценим историю повседневности (куль­турную антропологию, микроисторию)!
И в заключение — об эпиграфах. Они начинают каждую из глав монографии И.Б. Орлова, смягчая и, несомненно, расцвечивая ее суховатый слог. Эпиграфы найдены как очень удачные[5], так и просто умные и адекватные. Хочется верить, что эта тенденция отражает глубоко скрытое желание автора писать увлека­тельно, понимание того, что история — это сначала «интересно», а потом уже «академично», а книга — это авторский отбор и выбор.

_______________________________

1) Наиболее заметные исследовательские работы последних лет, связанные с советской повседневностью, изданные у нас: Фицпатрик Ш. Повседневный сталинизм. Социаль­ная история Советской России в 30-е годы: город. М., 2001; Она же. Сталинские крестьяне. Социальная история Советской России в 30-е годы: деревня. М., 2001; Леби- на Н.Б. Повседневная жизнь советского города: Нормы и аномалии. 1920—1930 годы. СПб., 1999; Нормы и ценно­сти повседневной жизни: Становление социалистического образа жизни в России, 1920—1930-е годы. СПб., 2000; Утехин И. Очерки коммунального быта. М., 2001; Бойм С.
Общие места: Мифология повседневной жизни. М., 2002; Козлова Н. Советские люди: Сцены из истории. М., 2005; Люди и вещи в советской и постсоветской культуре. Но­восибирск, 2005. Я оставляю за скобками популярные издания, вроде серии издательства «Молодая гвардия» «Живая история: Повседневная жизнь человечества», включающей и работы по советской повседневности (на­пример: Андреевский Г.В. Повседневная жизнь Москвы в сталинскую эпоху. 1920—1930-е годы. М., 2008).
2) Характерна организация списка литературы, названного автором «Источники», — это весьма обширный перечень русско- и нерусскоязычных авторов (с. 288—317), который разделен на две части — «Архивные фонды» и «Литература и интернет-источники». В последней части единым спис­ком, построенным по алфавитному принципу, перечис­лены как непосредственно источники, так и то, что обычно именуется исследовательской литературой.
3) Лебина Н.Б. Указ. соч.
4) Что неудивительно, поскольку И.Б. Орлов является со­автором книг о туризме, см.: Багдасарян В.Э., Орлов И.Б., Шнайдген Й.Й. Советское зазеркалье: Иностранный ту­ризм в СССР в 1930—1980-е годы. М., 2007; Орлов И, Юр- чикова Е. Массовый туризм в сталинской повседневности. М., 2010, а также глав в коллективной монографии: Весе­лие Руси. ХХ век. Градус новейшей российской истории: от «пьяного бюджета» до «сухого закона». М., 2007.
5) Так, глава 1 — «История повседневности как научное на­правление» — начинается чудесным эпиграфом из М. Зо­щенко: «Мудрость не в том, чтобы людей презирать, а в том, чтобы делать такие же пустяки, как и они: ходить к парикмахеру, суетиться, целовать женщин, пить, покупать сахар».
(Опубликовано: "НЛО". 2011. № 110. URL: http://magazines.russ.ru/nlo/2011/110/da34.html)

Автор:  Татьяна Дашкова
Тип:  Рецензия

Возврат к списку